Вернуться Печатать

Лапландия: ледовое поле чудес

 08:20 18.08.2012

Если из Риги отправиться строго по стрелке компаса, на север — ехать по суше можно примерно двое с половиной суток. Разве что один раз придется пересечь узенький Финский залив, но с этим проблем не будет: паромы между Таллином и Хельсинки как автобусы — ходят часто, идут недолго.

За финской столицей очень скоро начнутся первозданные дебри. Из всех примет цивилизации — только автобан да придорожная инфраструктура, а так за окном — елки и гранитные скалы. Если по населению Финляндия превосходит Латвию в два с небольшим раза (5,5 миллиона), то по территории — в пять с лишним. Причем подавляющее большинство финнов живет на самом  кончике того языка, которым страна выглядит на карте, — южнее Тампере.

 

Ориентация — север!

 

А севернее нет уже и автобанов: дорога, не теряя в качестве, теряет в ширине, почти пропадают транспорт и указатели на населенные пункты. Ничего общего с привычным автомобильным путешествием по Европе: вокруг вместо жилья, промышленности и сельского хозяйства — тайга, озера, болота, валуны, комары; набор, невыездным поколениям советских людей знакомый по Карелии, граница с которой очевидна в политике и в быту, но не в пейзаже.

 

Последний более-менее серьезный город — 140-тысячный Оулу на берегу Ботнического залива с аквапарком и финским близнецом нашего Этнографического музея. Мало кто знает, что до конца XVI века, практически до времен Бориса Годунова, здешние земли были русскими — официально (еще по Ореховецкому договору 1323 года со Шведским королевством) Приботния принадлежала Новгородской республике, и лишь в конце XVI столетия шведы построили тут замок, с которого начался Оулу. В 1809-м по условиям Фридрихсгамского мира эта область вновь отошла Российской империи — в числе прочей Финляндии, получившей независимость в 1917-м. Неполное столетие, миновавшее с тех пор, почти полностью стерло признаки русского владычества над Суоми — разве что исторический центр Хельсинки (бледная ксерокопия Петербурга) с монументом Александра Второго и мощным православным собором напоминает о нем. В целом же страна — одна из самых богатых, благоустроенных и законопослушных не только в ЕС, но и на планете (первое место в списке лучших стран мира от журнала Newsweek) — кажется антиподом России и по сути, и на вид. Так что странное чувство испытываешь, обнаруживая на каком-нибудь отдаленном острове Аландского архипелага остатки форта с пушками, на которых красуется российский двуглавый орел. Впрочем, чему удивляьтся, если русский след есть даже в Калифорнии — Форт-Росс, основанный лейтенантом Иваном Кусковым.

 

По следам диких гусей

 

Оулу лежит у самой 65-й параллели, на которую нанизаны Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий округа, Колымский край, Чукотка, Анадырский залив, Аляска, Баффинова Земля. Якутск, Магадан и гренландский Нуук — южнее. В Финляндии на этом градусе заканчивается худо-бедно обжитая земля; отсюда и до Баренцева моря плотность населения — два (а то и один, а то и меньше) человека на квадратный километр. Примерно здесь же — граница самой большой, самой северной и самой экзотической административной области страны: Лапландии.

 

Название это отзывается в памяти детства — хотя и у разных поколений по-разному. Тем, кому сейчас больше 30, подарки некогда привозил не прописанный в Лапландии глобалистский Санта-Клаус на оленьей упряжке, а исконный русско-советский Дед Мороз на тройке с бубенцами. Но про Снежную королеву и про чудесное путешествие Нильса с дикими гусями мы, старики, в свое время читали — поэтому чего-то сказочного от этого края тоже ждем. И, в общем, не разочаровываемся: в Лапландии (особенно если брать не только финскую) хватает чудес — скальные экспрессии Лофотенских островов, водоворот Мальстрем, полярное сияние.

 

Саамская смесь

 

Надо уточнить: хотя административная единица с таким названием существует нынче лишь в Финляндии, Лапландия как национально-культурно-географическое понятие — это огромная территория на севере Европы: от центральной Норвегии (почти что от Тронхейма) до кольского побережья Белого моря. «Большая» Лапландия — это область расселения саамов (на Руси их называли лопарями, в Скандинавии — lapp), одного из самых загадочных и непохожих на все остальные народов Европы.

 

Ничего толком не понятно ни с происхождением его, ни с классификацией. Саамский язык (точней, языки: от Норвежского до Белого морей их насчитывают больше десятка) относятся к той же финно-угорской общности, что и язык их сограждан-суоми, но — к совершенно особому ее подразделению. Туристу же из балто-славянских пределов, плавающему в  вопросах неиндоевропейской филологии, чтобы почувствовать разницу, достаточно просто сравнить приземистых, плосколицых, темноволосых оленеводов-саамов с рослыми белобрысыми финнами и скандинавами, изобретателями «Нокий» и «Эрикссонов». Антропологически саамы не имеют почти ничего общего с теми же финнами — зато генетики нашли у них сходство с басками из Бильбао и берберами из Сахары. Особая «уральская раса», к которой относят аборигенов Лапландии, — что-то среднее между монголоидами и европейцами.   

 

Чужие здесь не ходят

 

Никогда не имевшие собственного государства саамы живут в четырех современных странах: Норвегии, Швеции, Финляндии и Мурманской области РФ. О последней разговор особый — общероссийские отличия от среднеевропейского модус вивенди куда разительней собственно саамской специфики (тем более, саамов тут — лишь несколько процентов от общих 60—80 тысяч). Но та Лапландия, что досталась культурно-политическому Западу — Норвегии, Швеции и Финляндии, несомненно, единый край: три шведский лена, четыре норвежских фюльке и одна финская провинция имеют больше общего между собой, нежели со странами, которым они принадлежат.

 

Дело вовсе не в национальном составе населения: саамы — повсюду меньшинство. И не в ландшафте: на нескольких сотнях тысяч квадратных километров есть густые леса и пустынная тундра, болотистые низменности и скалистые горы, фьорды и острова. Дело в том, что финско-шведско-норвежская Лапландия — это такой Запад, такая Европа, которые прямо противоположны всему, что представляешь, слыша «Запад» и «Европа».

 

Торжество европейской цивилизации — это ведь не только римский Сан-Пьетро, мост из Швеции в Данию или адронный коллайдер. Это и голые, безлесные горы Греции, и аккуратные рощицы Британии, не говоря о Голландии с ее отвоеванной у моря сушей и прямыми каналами вместо рек. В нашей части света рукотворны не только города, но и пейзажи. И лишь на крайнем (верней, бескрайнем — в точности по советской песне) ее севере можно наблюдать соотношение человека и природы, какое было даже не до промышленной революции, а до того, как троглодит взял в руку палку-копалку. Подобное путешествие во времени предлагает, конечно, и Сибирь, и северная Канада, и какая-нибудь Амазония — просто в Лапландии оно быстрее всего. Во всяком случае, доступнее всего для нас.

 

Оленей больше, чем людей

 

То, что неокультуренный мир неласков к человеку, чувствуешь сразу. Зимой понятно — в это время года лапландские морозы доходят до минус 50 (в 1999-м в городе Киттиля зарегистрировали абсолютный рекорд за всю историю финской метеорологии: минус 51,5; впрочем, до результата антарктической станции «Восток» — минус 89,4 — ему все равно далеко). Но даже летом тут стоит сделать буквально два шага от дороги в лес — и комары мигом высосут из тебя экологическое мышление.

 

Второй по распространенности представитель лапландской фауны — северный олень. Их тут больше, чем людей, о чем свидетельствует не только статистика, но и твои собственные путевые наблюдения. Небольшие оленьи стада на дороге и рядом с ней видишь постоянно — сперва впадая в ажитацию (так вот ты какой!), но очень скоро переставая обращать внимание. На третий день пребывания в Лапландии (уже перебравшись в норвежскую ее часть) я к ним так привык, что не слишком разочаровался, отведав похлебки и жаркого из оленины и не обнаружив никакой вкусовой экзотики — вроде говядины. Тем более, все компенсировал антураж: грубые деревянные стол и лавка возле открытого очага в саамском чуме, возле которого в загоне паслось рогатое кулинарное сырье. Разумеется, подобные объекты сейчас — туристские аттракционы: граждане сверхбогатых Финляндии, Швеции и Норвегии независимо от национальности живут во вполне современных домах. Хотя оленеводство саамы по-прежнему практикуют: все стада, что летом вольно гуляют по здешним тайге и тундре, имеют хозяев.

 

Волшебные превращения епископа

 

Санта-Клаус на оленью упряжку впервые уселся в первой половине XIX века в стихотворении американского поэта Клемента Кларка Мура. Кто поселил его в Лапландии, точно не установлено — и остается лишь поражаться загогулинам посмертной судьбы епископа Мир Ликийских (это в нынешней Турции), чьи мощи хранятся в итальянском Бари, а имя (Николай) в голландской огласовке (Клаус) досталось персонажу серии политических карикатур (их в середине XIX века рисовал нью-йоркский художник Томас Наст), позже (в 30-х годах века двадцатого), ставшему рекламным брендом «Кока-Колы» и в этом качестве покорившему мир. Финальный вираж забросил Николая-Клауса в страшно далекую и от Ликии, и от Апулии, и от Нью-Йорка столицу финской Лапландии — городок Рованиеми.

 

В нашем пути строго на север его не миновать — с ним рядом проходит одна из немногих лапландских дорог, у которой близ северного въезда в город стоит столб с надписью «Полярный круг». Рядом — бревенчатая Деревня Санта-Клауса: парк развлечений, заполняемый в декабре туристическими толпами. Вообще все интересное в Рованиеми и его окрестностях эксплуатирует географическое положение лапландской столицы: будь то Арктический центр (научный и музейный), самый северный в мире зоопарк «Рануа», где таежное зверье бродит не в клетках, а посетители — по трехкилометровому мосту над ним, или комплекс Сноуленд, где в ледяном отеле-иглу спят при минус пяти на оленьих шкурах, а в ледяном баре пьют из ледяных бокалов. Последнее, понятно — забава сезонная, зимняя, как и большинство здешних, вроде катания на лыжах и снегоходах.

 

Под градусом Нордкапа

 

Мы же движемся дальше — до упора. За Полярный круг, за финско-норвежскую границу, за границу тайги и тундры, на мрачноватый остров Магерёйа. Тут, на 71-м градусе, у мыса Нордкап, дорога все-таки заканчивается — вместе с сушей. Иногда мыс называют самой северной точкой Европы, что неправда: крайняя точка континента — мыс Нордкин (мы, напомню, на острове), а Магерёйи — соседний мыс Кнившелёдден. Нордкап же — самый живописный и известный из мысов: здесь на трехсотметровой скале — музейчик, бар с шампанским (отметить личный географический рекорд) и продуваемая ледяным даже в разгар лета ветром смотровая площадка с видом на то, что многие напрасно считают Ледовитым океаном. На деле это всего лишь Баренцево море — океан еще в тысяче километров, за Шпицбергеном. Но туда долетит совсем уж редкая и очень состоятельная туристическая птица.

 

Все прочие испытывают тут сложное чувство, посещающее любого, кто достиг собственного предела, высшей точки — пускай хотя бы в смысле географического градуса. Ведь теперь — только вниз: хорошо, что лишь по карте.

Вернуться Печатать