Вернуться Печатать

Свой путь Джорджа

газета Сегодня 16:35 17.07.2017

Гуницкий: для того чтобы создавать, я должен услышать «щелчок»

Я беседую с известным санкт–петербургским поэтом, драматургом, критиком, журналистом Анатолием Августовичем Гуницким, известным также как «Джордж» и «Старый Рокер».

 

Для огромного количества поклонников он известен как человек, сорок пять лет назад основавший вместе с Борисом Гребенщиковым группу «Аквариум», — и впоследствии этот легендарный коллектив сделал большое количество песен на стихи Гуницкого. Но одним только «Аквариумом» сфера деятельности Джорджа далеко не ограничивается: за последние четверть века с лишним у него вышел целый ряд книг — с великолепными стихами, написанными в «фирменном» для Гуницкого элегантном стиле остроумного абсурдизма, с захватывающей прозой и текстами пьес, ставившихся в питерских театрах. Лично я являюсь поклонником творчества Гуницкого уже многие годы и, признаюсь, с трепетом душевным общался с автором столь поразившей меня некогда «Теории всеобщих явлений»…

 

Механика «щелчка»

 

— Меня всегда интересовало, как создается мир из ничего. Вы помните свои самые первые опыты работы со словом?

 

— Нет, уже не помню — это было слишком давно. По рассказам моей мамы, какие–то первые опусы пытался создавать еще в дошкольном возрасте. Читал детские сказки наподобие «Зайки–зазнайки» Сергея Михалкова и пробовал сочинять нечто в подобном же духе. А потом мне просто глобально повезло: в моей школе учительница русского языка и литературы Ася Львовна Майзель была человеком, очень увлеченным своими предметами и искренне старалась передать эту любовь и ученикам. Она вела литературный кружок, который мы посещали вместе с Борисом Гребенщиковым. Ася Львовна сама писала стихи, прозу, читала нам Платонова и Бабеля, чье творчество в ту эпоху, мягко говоря, не пропагандировалось. И именно благодаря ей мы с Борисом получили импульс, побудивший нас всерьез заняться творчеством, работой со словесными формами. До сих пор иногда нахожу тетрадки школьной поры со своими стихами тогдашнего времени. И некоторые из них оказались на достаточно приличном уровне, я даже вставлял их в свои опубликованные сборники.

 

— Откуда и как к вам приходит вдохновение?

 

— Не знаю откуда, не знаю как. Впрочем, могу сказать, что, для того чтобы создать что–то, я должен услышать «щелчок». Не буквальный — просто где–то подают некий знак и когда он до меня доходит, начинаю записывать… Наверное, это и есть то, что называют вдохновением. Если «щелчок» оказывается очень сильный, ты сразу берешься за работу, используя то, что у тебя в данный момент под рукой — блокнот или компьютер. Если менее сильный, то процесс создания нового произведения может дольше растянуться по времени.

 

— Как вы, проживая в СССР 70–80–х, умудрялись оставаться совершенно несоветским человеком? Откуда эта внутренняя свобода?

 

— Так было, так есть и сейчас — и Борис тоже остался таким же. Это какая–то таинственная внутренняя механика. Конечно, мощным положительным фактором служила рок–н–ролльная музыка, которая проникла через железный занавес и начиная с 60–х стала распространяться по просторам СССР. Наш кругозор расширялся по мере того, как к нам в руки попадали все новые и новые записи западных групп. Мы тогда с Борисом жили в одном доме, в соседних парадных, и бегали переписывать друг к другу на пленочные магнитофоны то, что удавалось «выцепить» во время прослушивания «Голоса Америки», Би–би–си и прочих «вражьих» радиоголосов. Переписываешь сам, отдаешь другому — так все это постепенно и расходилось, как круги на воде.

 

Рок–н–ролл погружал в другое измерение, не имевшее никакого отношения к тому миру, что простирался вокруг нас. И это измерение было куда более кайфовым, чудесным и непонятным, в нем хотелось жить, исследуя его. И мы в нем жили. А постепенно и окружающее пространство тоже стало трансформироваться, подтягиваясь под наш мир. Некогда ведь никто и представить не мог, а потом это стало обыденностью — к нам с концертами стали приезжать те самые великие музыканты, творчество которых когда–то и формировало наши личности.

 

— Если бы вас попросили найти определяющие слова для своего творчества, то что бы вы сказали?

 

— Мне трудно об этом рассуждать. Сам я по образованию критик–театровед и мог бы, конечно, облечь свое творчество в какие–то профессиональные термины. Но стоит ли? В конечном счете любое произведение оценивается по самому простому критерию — нравится/не нравится. Кстати, для меня важна быстрая обратная связь от читателя, возможность узнать, заинтересовало ли его мое новое стихотворение или нет. И здесь на помощь пришли соцсети с их системой лайков. Сейчас свои новые вещи, как правило, сразу выкладываю в Фейсбуке и ВКонтакте — люди лайкают, комментируют…

 

К слову, в этих двух соцсетях аудитория несколько различается, но мне всегда интересно наблюдать за реакцией и там и там. Во Вконтакте есть функция, позволяющая узнать количество просмотревших. И вот я узнаю, к примеру, что мой новый стих просмотрели девятьсот человек, а шестьдесят пять поставили «нравится». Такова, видимо, пропорция тех, кому близко мое творчество, по отношению к общей массе читателей. В общем, пользоваться возможностями интернета гораздо интереснее, чем издавать свои произведения в традиционном виде на бумаге, хотя я, естественно, печатаюсь.

 

— Можете ли назвать авторов, чья стилистика на вас повлияла?

 

— Всегда, еще со школьных времен, ориентировался на так называемый театр абсурда. Много читал переводной литературы, тех же Ионеско и Бекета, сам пытался делать что–то в жанре гротеска, абсурда — эти жанры до сих пор мне очень близки. Были, конечно, еще и отечественные обэриуты — но о них, как ни странно, узнал гораздо позже, в то время, когда уже сформировал свою творческую манеру. Например, позднего Введенского, который мне нравится не меньше, чем Хармс, вообще прочитал лишь относительно недавно. Это случилось после того, как Аня Герасимова, небезызвестная Умка, издала сборник Введенского.

 

«Грех» «Треугольника»

 

— В университете я защищал дипломку по творчеству «Аквариума». И там с полной уверенностью высказывал мнение, что вы отталкивались именно от обэриутов…

 

— Очень любопытно… Но нет, я не брал обэриутов в качестве исходной точки. Однако действительно что–то важное у нас с ними совпало —  что только свидетельствует в их пользу. Эти несчастные люди, Хармс и Введенский, убитые сталинским режимом во цвете лет, некогда очень четко просекли какие–то очень важные вещи о нашем мире. Возможно даже, что по мощи и глубине своих прозрений они превзошли зарубежных коллег, работавших в сходных жанрах. Ну а то, что некоторые люди находят в моем творчество сходство с обэриутами, объясняется, возможно, тем, что просто уловил некоторые общие веяния, носившиеся буквально в воздухе. Хотя, повторяю, я шел своим самостоятельным путем. Они жили в совершенно другую эпоху, а это важно. Тот же Хармс был религиозным человеком, а такого про себя сказать я не могу. Однако как и для них, так и для меня абсурдизм является главным способом постижения реальности.

 

— Но не кажется ли вам, что термин «абсурдизм»  слишком узкий и многого не объясняет?

 

— Да, возможно так и есть. Мой абсурд, как мне кажется, он лирический и философский. Для простоты дела иногда — в шутку, конечно! — называю себя поэтом–песенником. Как ни крути, одна только группа «Аквариум» создала на мои стихи примерно с полсотни песен. А ведь моими вещами пользуются и другие музыканты — известные и не очень…

 

Впрочем, сам никогда не создавал ничего специально «на заказ», не ставил себе задачи писать именно такие стихи, чтобы их можно было положить на музыку. Сначала у меня выходила рифмованная поэзия, а затем, года с 2002–2003–го пошла такая волна, что начал создавать один только верлибр. Это началось не на пустом месте, ведь верлибровый стих нашел в одном из своих древних «семидесятнических» блокнотов — то есть такая форма интересовала меня издавна…

 

У нас до сих пор этого не понимают, люди говорят: «Настоящая поэзия должна быть рифмованной». Хотя в той же Европе уже давно наблюдается торжество свободных форм… То есть я целиком погрузился в верлибр, у меня даже книжки целиком верлибровые выходили. Правда, в последние года два вновь начал наряду с верлибром иногда сочинять рифмованные стихи.

 

Почему произведение облекается в ту или иную форму, объяснить не могу — во всяком случае, сам я заранее никаких условий на этот счет себе не ставлю. У меня нет устоявшихся канонов, они могут все время видоизменяться.

 

— Вы не принимаете участия в выборе того, какие именно ваши стихи попадут на тот или иной альбом «Аквариума»?

 

— Борис — человек бережливый. Я давал ему какие–то свои тетради, и они могли лежать у него годами. А потом вдруг он брал из них какие–то стихи и клал их на свои мелодии. Как правило, об этом уже узнавал по свершившемуся факту. Выходит новый диск «Аквариума», просматриваю обложку и про себя отмечаю: «Ого, а здесь мой текст — любопытно…»

 

В этом плане забавная история связана с культовым альбомом «Треугольник», который «Аквариум» записал в 81–м. Сижу тогда как–то в одной веселой кампании, совершаются возлияния, а фоном из магнитофона льется какая–то неизвестная мне музыка. Сначала не вслушивался, а потом до меня стало доходить, что это же мои стихи звучат!

 

Но под заказ музыкантов, повторяю, никогда ничего не писал — хотя бы потому, что сам толком ни на чем играть не умею. Знаю, как набрать полтора аккорда на гитаре, и на этом все. То есть стихи свои могу создавать, ориентируясь лишь на слово, а не на музыку.

 

— В 2000–м и 2015–м специально собирался проект «Террариум», записавший с участием именитых музыкантов два альбома на ваши стихи — «Пятиугольный грех» и «3=8»…

 

— Оба «Террариума» — это идея Бориса. Когда готовился «Пятиугольный грех», знал, что музыканты под руководством Бориса что–то пишут на мои стихи, но никакой другой информации у меня не было. А потом одна из песен с этого альбома внезапно выстрелила. Исполненный Славкой Бутусовым «Лабрадор/Гибралтар» стал так популярен, что в начале 2000–х звучал практически из каждого утюга. Во время процесса записи «3=8» тоже почти ничего не знал о том, что творится в студии. Главный сюрприз этого альбома для меня преподнес Юрий Шевчук, исполнивший песню «Это было». Я ему звоню, интересуюсь: «Юра, а что за текст ты взял? Решительно его не помню…» «Нашел у тебя на странице во ВКонтакте года два назад…». «Отматываю» свою страницу назад до 2013 года — точно, выкладывал такой стих!

 

Радость грусти

 

— Некоторые называют ваше творчество психоделическим…

 

— Я как автор могу быть более, а могу быть и менее психоделичен. Правда, сам по себе термин «психоделия» мало что объясняет, тут надо знать соответствующий культурный пласт. Хотя даже в конце 60–х было у нас было не так уж много людей, увлекавшихся творчеством групп Jefferson Airplain или Iron Butterfly… Впрочем, не могу сказать, что западные музыканты сильно повлияли на мое становление — я для этого недостаточно хорошо знаю английский язык. Тем не менее не могу не сказать, что великолепные психоделико–абсурдистские композиции были и у Джорджа Харрисона, у Джона Леннона. Леннон еще и создавал великолепную абсурдистскую прозу, его книжки «Испанец в колесе» и «Пишу как пишется» в переводе Алексея Курбановского очень мне понравились.

 

— Создается впечатление, что с годами вы становитесь все более пессимистичным…

 

— Наверное, не без этого. Мои ранние вещи, они действительно пронизаны более радостным мироощущением, нежели нынешние. Но ты живешь дальше, становишься старше, наблюдаешь за окружающей обстановкой… Даже если смотреть только на обстановку в нашей стране, то жизнь ведь явно не становится веселее. Есть много фактов, не располагающих к оптимизму, в частности гонения на «неугодных» деятелей искусств… Взять хотя бы самый свежий пример: то безумие, что творится вокруг еще даже не вышедшего на экраны фильма Алексея Учителя «Матильда». Эта свистопляска, устроенная всякими там поклонскими, чаплиными, безумными фанатиками… Вы читали заявление Чаплина о том, что, дескать, Россия погибнет, если покажут «Матильду»?

 

— Ну, все адекватные люди над этим смеются ведь…

 

— Адекватные — да, но ведь сколько у нас неадекватных! Причем именно неадекватные зачастую располагают рычагами для конкретных действий. Впрочем, не хочу сказать, что мой пессимизм связан исключительно с внешней обстановкой. Просто по мере того, как ты проживаешь год за годом, внутри тебя что–то постепенно, но сильно меняется. В сентябре мне исполнится уже, как поет Пол Маккартни, Sixty Four, многие друзья, соратники, знакомые ушли из жизни. Умирают музыканты «Аквариума», других групп. Буквально на днях ушел один из основателей «Секрета», известный автор–песенник, сценарист Дмитрий Рубин — мы были знакомы, а ведь он младше меня на несколько лет…. Сам с возрастом стал испытывать проблемы со здоровьем, приходится таскаться по больницам. Все это, конечно, воздействует на творчество… Хотя все же не назвал бы свои нынешние стихи грустными, тут все глубже.

 

— В каком именно плане?

 

— Ну, ведь грусть, по сути, это неплохое состояние. Чаще всего грусть бывает ступенькой к последующей радости. И, с другой стороны, нельзя все время быть веселым и оптимистичным — это признак тупого человека. Лично меня из триады «комедия — драма — трагедия» больше всего интересует среднее звено. Ведь драма пластична, она может принимать самые разные формы. Вообще же мне трудно говорить о таких вещах объективно…

 

Владимир ВЕРЕТЕННИКОВ. 

Вернуться Печатать